БХРПХМЮ ЛНПНФЕМШИ

я решил забрать их. Поднявшись по лестнице, я сообщил дежурному в окошке, что потерял квитанцию. - Хорошо искали? - спросил дежурный. - Обыскал все что мог, - ответил я. - Что за багаж? - Голубая спортивная сумка с эмблемой "Найки" на боку. - А что за эмблема? Попросив у него ручку и лист бумаги, я нарисовал изувеченный бумеранг, а сверху приписал латиницей: "NIKE". Дежурный с подозрением всмотрелся в рисунок, исчез на пару минут и вернулся с моей сумкой в руке. - Ваша? - Моя. - У вас есть какой-нибудь документ? Нужны ваше имя и адрес. Я протянул дежурному права. Он сверил фамилию с прицепленной к сумке бумажкой, сорвал ее и положил вместе с ручкой передо мной: - Распишитесь. Я забрал сумку, поблагодарил и вышел из метро. И только тут сообразил, что голубая спортивная сумка с эмблемой "Найки" мне теперь совершенно не подходит. Ужинать с дамой, обнимая спортивную сумку, не годится. Может, подыскать вместо сумки приличный портфель? Но проклятый череп - такой нестандартной формы, что войдет разве что в дорожный чемодан, если не кейс для боулинга. Нет уж, спасибо. Только с кейсом для боулинга я еще в ресторан не ходил. Поразмыслив, я решил, что самое верное в моей ситуации - взять напрокат автомобиль и закинуть череп на заднее сидение. Только так не придется таскать его в руках и беспокоиться, как я выгляжу. А машину лучше подобрать европейскую - что-нибудь пошикарнее. Я, конечно, не большой любитель европейских машин, но почему бы в такой день и не погулять на всю катушку? Если вспомнить, за всю жизнь не водил ничего, кроме подержанных "жучков-фольксвагенов" да японских малолитражек. Я заглянул в кафе поблизости, попросил телефонный справочник, отыскал в соседних кварталах Синдзюку целых четыре автопроката и обзвонил их один за другим. Увы: в воскресенье, да еще и в разгар туристического сезона, почти все машины разобрали, а иномарок в прокатах, как выяснилось, не бывает в принципе. В двух заведениях не осталось вообще никаких легковушек. Третья контора посоветовала поторопиться, если я готов забрать последний "сивик". И только в четвертой мне предложили на выбор две "тойоты" - спортивную "карину-1800" с турбонаддувом и двумя распредвалами и обычный "марк-2". "Обе машины новые, в салоне - стерео!" - прощебетал мне приятный девичий голос. Звонить куда-либо еще расхотелось, и я решил остановиться на турбо-наддуве и двух распредвалах. Что мучиться, если автомобили мне все равно без разницы - я и "марк" от "карины" отличаю с большим трудом. * Большинство японцев путешествует либо в мае. либо в октябре. Затем я отправился в аудиомагазин и купил шесть кассет. "Лучшие хиты" Джонни Мэтиса, "Просветленную ночь" Шенберга (дирижер Зубин Мехта), "Ненастное воскресенье" Кении Беррелла, "Бранденбургские концерты" с Тревором Пинно-ком на клавесине, "Популярного Эллингтона" и сборник Боба Дилана с песней "Как последний хмырь" на второй стороне. Что и говорить, смесь гремучая. Но какую музыку захочется слушать за рулем "карины-1800" с турбонаддувом и двумя рас-предвалами - я даже не представлял. Возможно, я опущусь на сиденье - и тут же захочу услышать Джеймса Тэйлора. Или венские вальсы. Или "Полис". Или даже "Дюран Дюран". А возможно, не захочу услышать вообще ничего. Кто меня знает. * "Просветленная ночь" (1899) - тоновая поэма австрийского композитора Арнольда Шенберга (1874-1951). Зубин Мехта Сгребя кассеты в сумку, я пришел в автопрокат, осмотрел машину, показал права и подписал договор. Водительское кресло "карины-1800" напоминало сиденье астронавта в межгалактическом звездолете. Для человека, привыкшего к турбонаддуву и двум распредвалам, забраться в колымагу, на которой я ездил последние годы, - все равно что попасть в пещеру к неандертальцу. Я зарядил в магнитофон Боба Дила-на и под "Глядя, как течет река" долго и с опаской разглядывал панель управления. Не дай бог, на ходу запутаюсь в кнопках. Костей же не соберу. Пока я пробовал одну за другой все эти кнопки и рукоятки, из конторы вышла симпатичная девчонка, оформлявшая договор. - Могу я вам чем-то помочь? - спросила девчонка. Ее улыбка была чиста и безупречна, как хорошо снятый рекламный ролик. Белоснежные зубы, упругая шея, на губах - помада мягкого оттенка. - Все в порядке, - ответил я. - Просто решил проверить перед выездом. - Понятно, - снова улыбнулась она. И я вспомнил другую девчонку, с которой учился еще в старших классах. Большая умница, дружить с ней было весело и легко. После школы поступила в университет, выскочила за ультралевого радикала, родила ему двойню, а потом бросила мужа с детьми и исчезла в неизвестном направлении. Миновало полжизни - и я вспомнил ее, глядя на девчонку из автопроката. Кто мог тогда представить, что семнадцатилетний ангел, обожающий Сэлинджера и Харрисона, через несколько лет родит двойню революционеру и сгинет черт знает куда? * Джером Дэвид Сэлинджер (р. 1919) - культовый американский писатель. Далее в тексте приводится аллюзия на его - Жаль, что не все клиенты такие осмотрительные, как вы, - посетовала девчонка. - У последних моделей эти компьютерные панели такие навороченные - никто даже не пытается в них разбираться. А потом на проблемы жалуются. Я кивнул. Слава богу. Выходит, не я один такой троглодит. - Скажите, какой кнопкой здесь извлекают квадратный корень из ста восьмидесяти пяти? - спросил я. - Боюсь, вам придется подождать следующей модели! - засмеялась девчонка. - А это у вас Боб Дилан? - Он самый, - сказал я. Играла "Положительно 4-я улица". Положительно, хорошие песни и через двадцать лет хороши. - Все-таки Боба Дилана ни с кем не спутаешь, - убежденно сказала она. - Потому что его гармошка еще ужасней, чем у Стиви Уандера? * Стиви Уандер (Стивлэнд Хардауэй Джадкинс, р. 1950) - американский соул-певец, пианист и композитор. Она опять засмеялась. Я поймал себя на том, что мне нравится ее смешить. Как ни странно, я еще способен смешить симпатичных девчонок. - Нет, конечно, - ответила она. - Просто у него голос особенный. Как у ребенка, который смотрит на дождь из окна. - Отличное сравнение, - оценил я. И правда, здорово сказано. О Дилане я прочитал книг пять или шесть, но такого сравнения не встречал. Точного и тонкого. От моей похвалы девчонка порозовела. - Ну, не знаю... Просто я так чувствую. - Подобрать к чувствам слова непросто, - улыбнулся я. - Все мы что-нибудь чувствуем. Только мало кому удается сказать. - Я мечтаю написать книгу, - призналась девчонка. - Могу спорить, это будет очень хорошая книга, - уверенно сказал я. - Спасибо, - улыбнулась она. - И все-таки сегодня ваши ровесницы не слушают Боба Дилана. - А я вообще люблю старую музыку. Дилана, "Битлз", "Дорз", "Бердз", Джими Хендрикса и все такое. - Это здорово... - Я посмотрел ей в глаза. - Нам бы как-нибудь встретиться, поболтать... Она улыбнулась и чуть заметно склонила голову набок. У каждой симпатичной девчонки найдется триста разных ответов на подобные предложения. Как для сверстников, так и для тридцатипятилетних разведенных холостяков. - Спасибо, - сказал я ей и тронул машину с места. "Застрявший в драндулете под Мемфис-блюз опять"... После разговора с девчонкой настроение резко улучшилось. Выбирая "карину-1800", мой внутренний голос не прогадал. Табло на панели показывало 16:42. Пустое, без солнца небо заливали сумерки. Я ехал домой, тормозя у каждого светофора. Это не обычная воскресная пробка: целый квартал парализовало аварией. Зеленая спортивная легковушка вляпалась в восьмитонный грузовик с бетонными плитами и теперь напоминала пустой картонный ящик, на который уселся чей-то огромный зад. Когда я подъехал, вокруг уже суетились полицейские в черных дождевиках, а груду зеленого лома цепляли тросом к огромному эвакуатору. Авария задержала меня на полчаса, но до встречи с библиотекаршей время еще оставалось. Я закурил и, слушая Дилана, попытался представить, что значит быть женой революционера. С одной стороны, революционер - все-таки не профессия. А вот политик - профессия. Но революция ведь тоже политика, как ни крути. Я вконец запутался и помотал головой. О чем говорит такой муж за ужином после работы? Неужели о том, насколько назрела сегодня революционная ситуация? Боб Дилан затянул "Как последний хмырь". Я плюнул на революцию и решил помычать с Диланом. Все мы стареем. Это ясно, как дождь за окном. 34 КОНЕЦ СВЕТА Черепа Летят птицы. Проплывают над мерзлым склоном Западного Холма, исчезают с глаз. Греясь у печки, я пью заваренный Полковником чай. - Сегодня опять пойдешь сны читать? - спрашивает старик. - Смотри, к вечеру так заметет - на холм не заберешься. Что, не можешь хоть денек отдохнуть? - Как раз сегодня нужно сходить обязательно, - отвечаю я. Старик качает головой, выходит из комнаты и вскоре возвращается с парой зимних ботинок. - На-ка, примерь. В этих не поскользнешься. Ботинки мне в самый раз. Добрый знак. Пора. Я заматываю шею шарфом, надеваю перчатки и шапку, которую одолжил мне Полковник. Сую в карман сложенный аккордеон. Не знаю, почему, но я привязался к нему так, что не хочу расставаться. - Будь осторожнее, - говорит старик. - Трудное у тебя сейчас время. Какое решение ни примешь - обратной дороги не будет. - Да, - отвечаю я. - Я понимаю. Как и следовало ожидать, яму порядком замело. Вокруг уже ни стариков, ни инструментов. Можно не сомневаться - к утру снег похоронит яму целиком. Я стою перед ней и смотрю на падающие хлопья. А они все гуще - за несколько метров уже ничего не разглядеть. Я снимаю черные очки, прячу в карман, заматываю лицо шарфом до самых глаз и спускаюсь по склону. Рифленые подошвы скрипят на ходу. Иногда из леса доносятся крики птиц. Не знаю, каково птицам в такую метель. А что сейчас делают звери? О чем они думают в таком непролазном снегу? Я прихожу в Библиотеку на час раньше обычного, но она уже ждет меня, затопив печку. Приняв у меня пальто, отряхивает налипший снег и помогает сбить с ботинок кусочки льда. Я был здесь только вчера, но мне уже не хватает Библиотеки. Желтой лампы под матовым абажуром, тепла печки, аромата закипающего кофейника, старых воспоминаний, осевших по углам невидимой пылью... И ее - спокойной, в любую секунду готовой прийти на помощь. Всего этого мне уже так давно недостает. Расслабившись, я погружаюсь в уют Библиотеки. Очень скоро я потеряю этот тихий мир навсегда. - Сейчас поешь? Или позже? - Вообще не буду, - говорю я. - что-то не хочется. - Ладно, проголодаешься - сразу скажи. Может, кофе? - Давай. Я вешаю над огнем мокрые перчатки и, фея пальцы, смотрю, как она разливает по чашкам кофе. Одну чашку ставит мне, а с другой садится за стол. - Жуткий снег, - говорю я, - Ничего не видно. - Да уж... Теперь зарядит на несколько дней. Пока все тучи на землю не выпадут. Я сажусь напротив и смотрю ей в лицо. Невыразимая тоска опять словно затягивает меня куда-то. - Когда кончится снег, наметет такие сугробы, каких ты никогда не видел, - говорит она. - И, наверно, никогда не увижу. Она смотрит на меня. - Почему? Каждый может смотреть на снег. - Давай, мы сегодня не будем читать сны? Просто поговорим, - предлагаю я. - Это очень важно. Я хочу рассказать тебе кое-что и послушать, что ты об этом думаешь. Согласна? Даже не представляя, о чем я, она сцепляет ладони и кивает, глядя сквозь меня. - Моя тень умирает, - начинаю я. - Сама понимаешь, такую суровую зиму ей не пережить. Если она умрет, я навсегда забуду, кто я такой. Поэтому я должен решить кое-что важное. Это касается и меня, и тебя. А времени очень мало. Я много думал, но вывод всегда получался один. А потом - решил. Я глотаю кофе и в который раз задумываюсь - не ошибка ли? Нет, все правильно. Не потерять ничего мне уже все равно не удастся. - Завтра я уйду из Города, - продолжаю я. - Не знаю, как и откуда. Это мне объяснит моя тень. Я уйду вместе с ней. Мы вернемся в мир, откуда пришли, и будем там жить. У меня снова появится тень, я буду страдать и переживать, а потом состарюсь и умру. Такая жизнь - как раз для меня. Мое "я" будет таскаться везде за мною, доставать меня и вертеть мною, как ему вздумается. Но... ты просто не можешь представить, как для меня это важно. Она смотрит прямо перед собой - то ли на меня, то ли в пустоту, где я должен сидеть. - Тебе не нравится Город? - Помнишь, ты говорила: если я ищу покоя - мне здесь понравится? Да, мне нравятся здешние мир и покой. И если я останусь и забуду себя - эти мир и покой станут абсолютными. Ведь в Городе ничего не заставляет мучиться и страдать. Возможно, я всю жизнь буду жалеть, что ушел отсюда. Но стать жителем Города я не могу. Внутри что-то пока еще говорит со мной. Оно никогда не простит, если я останусь, а моя тень умрет и будут гибнуть звери. Каким бы покоем меня за это ни наградили - обмануть это что-то внутри невозможно. Может быть, оно скоро исчезнет. Но это уже другая история. Все, что в нас исчезает - даже если оно исчезает навеки, - оставляет после себя дыры, которые не зарастут никогда... Понимаешь, о чем я? Она очень долго смотрит на свои пальцы. Над чашками с кофе больше не поднимается пар. Все вокруг замирает. - То есть, ты никогда не вернешься? Я качаю головой. - В Город не возвращаются. Никогда. Даже если я снова приду к Стене, Ворота уже не откроются. - И тебе не больно? - Больнее всего потерять тебя. Но я люблю тебя, и это - самое важное. Я не хотел бы приручать тебя и уродовать то, что ты для меня значишь. Уж лучше потерять тебя так, чтобы ты навсегда оставалась во мне. Но только не наоборот... По комнате вновь растекается тишина. Только угли в печке трещат будто бы резче обычного. На стене рядом с печкой висят мои пальто, шарф и шапка. Все это я получил от Города. Простые, скромные вещи, но в каждой - чье-то тепло. - Сначала я думал помочь тени бежать, а самому остаться, - продолжаю я. - Но потом понял: тогда меня выселят в Лес, и мы с тобой больше не увидимся. Ты ведь не сможешь в Лесу. Там живут только те, кто не смог до конца убить свою тень, кто заблудился в своих полумертвых воспоминаниях. Я останусь с искореженным "я" - а ты у себя так и не появишься. Ты будешь нужна мне - но никогда не ответишь мне тем же. Она качает головой. - Да, - тихо говорит она. - Я не знаю, кто я. А мама знала, кто она. За это ее и прогнали в Лес. Я совсем не помню себя - но хорошо помню, как прогоняли ее. И сейчас еще думаю... Если бы я вдруг поняла, кто я такая, я смогла бы жить с мамой в Лесу. И ты был бы мне нужен так же, как я тебе. Я не верю своим ушам. - Ты готова жить в Лесу, лишь бы понять, кто ты на самом деле? Она смотрит на свои пальцы еще немного - и расцепляет руки. - "Тому, кто помнит себя, терять больше нечего". Я помню, так мама говорила. Это правда? - Не знаю, - отвечаю я. - Но твоя мать в это верила. Веришь ли ты - вот вопрос. - Наверное, я могла бы в это поверить. Она глядит мне прямо в глаза. - Поверить? - поражаюсь я. - Ты умеешь верить! - По-моему, да, - отвечает она. - Эй, подумай хорошенько... - говорю я. - Ты даже не представляешь, как это важно! Что бы с тобой ни случилось раньше - верить без "я" невозможно. Представь сама. Ты решила во что-то поверить. Ты допускаешь, что тебя могут предать, и тогда тебя захватят боль и отчаяние. Но ты все равно веришь. Все это и есть твое "я"! Выходит, ты знаешь, кто ты? Она качает головой. - Не знаю. Я просто думаю о маме. Что с этим дальше делать - не понимаю. Только чувствую, что могла бы поверить, и все. - Я думаю, в тебе осталось что-то от твоего "я". Но оно очень плотно заперто и никак не показывается наружу. Эта связь в тебе так глубоко, что даже Стена не может ее распознать, а потому и не выгоняет тебя из Города. - Значит, я, как и мама, не смогла до конца убить свою тень? - Да нет. Твоя тень действительно мертва и похоронена в Яблоневом Лесу. Об этом есть запись в метриках. Но какая-то часть материнской памяти в тебе живет. Обрывки ее переживаний, картинки ее воспоминаний дышат в тебе - и заставляют чувствовать. Думаю, если ты сможешь нащупать их - найдешь в себе то, что искала все это время, но никак не могла найти. Вокруг тихо - словно все звуки комнаты всосал в себя снег, танцующий за окном. Громадная Стена нависает над нами и слушает каждое наше слово. Иначе с чего бы вокруг стояла такая мертвая тишина? - Насчет старых снов, - говорю я. - Я правильно понял, что звери вдыхают умирающую память жителей Города? А после смерти зверей та превращается в старые сны? - Да. После смерти человеческой тени "я" умирает, и звери вбирают его в себя без остатка. - Значит, читая старые сны, я могу найти твое "я"? - Нет, не можешь. Мое "я" не умирало какой-то одной историей. Оно рассыпалось на отдельные воспоминания и передавалось разным зверям по кусочкам, перемешиваясь с такими же кусочками памяти других людей. Читая разные черепа, ты никогда не сможешь сказать, что там мое, а что - чужое. На то они и старые сны. Вечный Хаос, который никогда никому не распугать и не сложить в одну историю... Я хорошо понимаю, что она хочет сказать. Я столько дней читал старые сны, но еше ни разу не понял смысла ни одного отрывка. И теперь у меня остается всего двадцать часов с небольшим. Двадцать часов, чтобы добраться до ее памяти. Удивительно, поражаюсь я. В этом Городе, где человеческое время бессмертно, у меня есть только двадцать часов, чтобы сделать выбор... Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Нужно собрать все силы, найти самую главную нить, потянуть за нее - и распустить это страшное кружево, что застит мои глаза. - Идем к черепам! - говорю я. - Зачем? - не понимает она. - Я посмотрю на них и подумаю. Где-то должен быть выход... Я беру ее за руку. Обогнув стойку, мы открываем дверь и заходим в хранилище. Девушка нашаривает на стене выключатель - и тусклый свет стекает на полки со старыми снами. Потерявшие цвет и окутанные густым слоем пыли, они тянутся бесконечными рядами в призрачных сумерках. Их пасти распахнуты под одним и тем же углом. Пустые глазницы бессмысленно буравят пустоту. Их ледяное молчание оседает на стенах хранилища едва различимой испариной. Я стою и разглядываю спящую армию человеческих грез. Могильный холод ползет по коже и прокусывает до самой кости. - Ты правда думаешь, что сможешь меня прочитать? - спрашивает она, заглядывая мне в глаза. - Думаю, да, - тихо отвечаю я. - Но как? - Пока не знаю. Но уверен, что это возможно. Ведь должен быть какой-то выход. И я обязательно его найду. - Но это же все равно что искать дождинку в Реке... - Послушай. Жизнь человека - не капля дождя. Она не падает с неба, и ее не спутать с миллионами ее близнецов. Если ты и правда способна верить - верь мне. И тогда я тебя найду. Сейчас перед нами есть все - и нет ничего. Но то, что мне нужно, я найду обязательно. Тишина маятником долго раскачивается между нами. - Найди мне меня, - наконец говорит она. 35 СТРАНА ЧУДЕС БЕЗ ТОРМОЗОВ Кусачки для ногтей. Сливочный соус. Железная ваза К библиотеке я подъехал в 17:20. Времени еще до чертиков, и я решил прогуляться по городу. Заглянул в кофейню, выпил кофе и посмотрел по телевизору бейсбол. Потом зашел в развлекательный центр и убил еще какое-то время игрой. Через реку переправлялись вражеские танки, а я должен был расстреливать их из пушки. Сначала я выигрывал, но уже минут через пять танки поползли на меня, словно стадо обезумевших леммингов, и не успокоились, пока не сравняли мою пушку с землей. В миг, когда меня уничтожили, экран залила ослепительно-белая вспышка, похожая на ядерный взрыв, и замигала надпись: "GAME OVER - INSERT COIN". Я решил попытать счастья снова и покорно сунул в щель очередные сто иен. Заиграла электронная музыка, и передо мной вновь появилось дуло, целое и невредимое. Игра была в буквальном смысле на поражение. И слава богу. Если б я не проигрывал, она бы длилась бесконечно, а в бесконечной игре нет никакого смысла. Да и хозяевам игрового центра, мягко говоря, было бы неудобно. Не говоря уже обо мне самом. А потому меня опять уничтожили. Ядерный взрыв. "GAME OVER - INSERT COIN"... * Приблизительно 1 доллар США. * "Игра окончена. Вставьте монету" (англ.). Выйдя из игрового центра, я остановился у витрины скобяной лавки. Под стеклом разложены самые разные инструменты. Гаечные ключи, сверла, пистолеты для забивания гвоздей, электрические отвертки. Чемоданчик размером с дамскую косметичку умудрился вместить целую кучу миниатюрных железяк, включая молоток с ножовкой и электроскоп. Рядом выставлен роскошный набор из тридцати резцов по дереву. Я никогда не думал, что дерево можно резать тридцатью различными способами - и от такого изобилия слегка обалдел. Все резцы отличались друг от друга, и каждый третий был такой странной формы, что я в жизни бы не сообразил, как им пользоваться. После механических воплей игрового центра здесь было тихо, как за огромным айсбергом. Хозяин, средних лет мужчина в очках и с проплешиной на затылке, сидел за прилавком и разбирал отверткой какой-то замысловатый прибор. Я пошарил глазами по стеллажам, пытаясь найти кусачки для ногтей, и обнаружил их рядом с бритвенными приборами. Два десятка кусачек были разложены на полке аккуратно, словно коллекция экзотических насекомых. Одни показались мне особенно странными. Плоский обрубок металла в пять сантиметров длиной без каких-либо зубцов, рычажков и упоров. Как им стричь ногти - сам черт бы не разобрал. Взяв это чудо бытового дизайна, я подошел к прилавку. Хозяин отложил полуразобранный миксер и объяснил, как пользоваться тем, что я ему показал. - Смотрите внимательно. Делаем раз. Делаем два. Делаем три. И получаем обычные кусачки для ногтей! - С ума сойти, - сказал я. Действительно, очень просто. Он свернул их и предложил мне попробовать самому. У меня тоже получились кусачки. - Отличная вещь! - сообщил хозяин тоном человека, выбалтывающего страшную тайну. - Фирма "Хенкель", Западная Германия. Всю жизнь будет служить. В дороге незаменима. Не ржавеет, не тупится - хоть собакам когти стриги... Я заплатил ему две тысячи восемьсот иен. Он поместил кусачки в черный кожаный футляр, вручил мне покупку вместе со сдачей и опять уткнулся в свой миксер. Извлеченные из миксера шурупы он раскладывал по отдельным блюдечкам в зависимости от размера. Черные шурупы в белоснежных блюдечках казались очень счастливыми. * Около 25 долларов США. Купив кусачки, я вернулся в машину и стал дожидаться библиотекаршу, слушая "Бранденбургские концерты". А заодно размышляя, отчего шурупы на блюдечках так счастливы. Может, радуются, что наконец отделились от миксера и обрели независимость? А может, им лестно оказаться в таком эксклюзивном месте, как чистое белое блюдечко? Так или иначе, если у тебя перед глазами кто-нибудь настолько счастлив, его радость невольно передается тебе самому. Я достал из кармана кусачки, собрал, опробовал на собственном ногте и снова спрятал в футляр. Приятная вещь. Похоже, не зря эта скобяная лавка напомнила безлюдный океанариум, куда я так любил ходить в детстве. За несколько минут до шести из библиотеки повалил народ. В основном - старшеклассники, которые пытались чему-то научиться в читальном зале. У многих свисали с плеч такие же спортивные сумки, как у меня. Разглядывая старшеклассников, я вдруг поймал себя на мысли, что тинейджеры, в принципе, - довольно неестественные существа. В каждом что-то переразвито, а чего-то пока не хватает. Хотя, возможно, я в их глазах выгляжу еще неестественнее. Такая уж это штука - разница в возрасте. "Generation gap", как это называют сегодня. * Конфликт поколений, проблема отцов и детей (англ.). В толпе молодежи, впрочем, попадались и старики. Каждый такой старичок приходит в воскресный полдень в читальный зал и неспешно просматривает четыре разные газеты. А потом, стараясь не расплескать полученные знания, идет домой ужинать, как мудрый неторопливый слон. В отличие от тинейджеров, в стариках я ничего неестественного не заметил. Вскоре весь народ покинул библиотеку, и прозвучал сигнал. Шесть часов. Я вдруг почувствовал, что не на шутку проголодался. Если вспомнить, все, что я сегодня ел - половинка сэндвича с ветчиной и яйцом, крохотный чизкейк и пять сырых устриц. А вчера так вообще ни крошки. Мой желудок напоминал огромную яму. Черную и бездонную: брось в нее камень - не дождешься ни звука. Откинувшись на подушку сиденья, я глядел в потолок машины и сосредоточенно думал о еде. Самые разные блюда проплывали в моей голове. Иногда меж тарелок попадались блюдца с шурупами. С белым соусом и круассаном даже шурупы выглядели вполне аппетитно. В шесть пятнадцать она вышла из дверей библиотеки. Удивилась: - Твоя машина? - Да нет, взял напрокат, - ответил я. - А что, не подходит? - Как-то не очень, - сказала она. - На таких, по-моему, ездят люди помоложе. - В прокате все разобрали. Взял, что осталось. Какая разница? - Хм-м... - Обойдя машину, она открыла дверцу. Усевшись рядом, придирчиво оглядела салон, заглянула в пепельницу и исследовала содержимое бардачка. - "Бранденбургский"? - Ага. Нравится? - Да, очень. Постоянно его слушаю. Больше всего люблю, когда Рихтер играет, но с Рихтером запись совсем недавно вышла. А это кто? * Святослав Рихтер (1915 - 1997) - русский пианист. - Тревор Пиннок. - Любишь Пиннока? - Да нет, - пожал я плечами. - Что увидел, то и купил. Но, по-моему, неплохо. - А ты слышал, как это играет Пабло Казальс? - Нет. * Пабло Казальс (1876-1973) - испанский виолончелист. - Обязательно найди и послушай, хотя бы разок. Не совсем каноническое исполнение, но с таким чувством - просто блеск! - Обязательно найду и послушаю, - пообещал я, совершенно не представляя, когда же я все это успею. За оставшиеся восемнадцать часов я еше должен хоть немного поспать. Что ни говори, а двое суток без сна могут испортить любое последнее удовольствие. - Где поужинаем? - спросил я. - Как насчет итальянской кухни? - Замечательно. - Я знаю одно местечко, недалеко. Там всегда все самое свежее. - Я голодный, как слон, - предупредил я. - Могу съесть хоть шурупы в белом соусе. - Я тоже, - кивнула она. - У тебя очень стильная рубашка. - Спасибо. Ресторанчик находился в каких-то пяти минутах езды от библиотеки. Мы проехали по извилистой улочке с пешеходами и велосипедистами, и на одном домике вдруг показалась маленькая скромная вывеска: "Итальянская кухня". Европейский деревянный домик отличался от соседних жилых домов только вывеской. Кроны гималайские кедров у тротуара закрывали вечернее небо над головой. - В жизни бы не догадался, что здесь ресторан, - сказал я, загоняя машину на стоянку перед домом. Внутри заведение оказалось совсем крошечным - три столика и четыре табурета у стойки. Официант в белом фартуке посадил нас за у окошка в дальнем углу. За стеклом росла ветвистая слива. - Ты какое вино будешь? - спросила она. - Не знаю... Полагаюсь на тебя, - сказал я. В винах я разбираюсь гораздо хуже, чем в пиве. Пока она выпытывала у официанта секреты карты вин, я разглядывал сливу за окном. Японскую сливу в садике итальянского ресторана. Странное сочетание. А может, и не странное. Возможно, в Италии тоже бывают японские сливы. Как во Франции - выдры. Решив, что будем пить, мы разработали план наступления на местную еду. Это заняло у нас кучу времени. Покопавшись в aperitivo, мы выбрали салат из креветок в земляничном соусе, сырые устрицы, паштет из гусиной печенки по-итальянски, жареную каракатицу в собственных чернилах, маринованную корюшку и баклажаны, запеченные в сыре. Из пасты она остановилась на spaghetti al pesto genovese, а я предпочел tagliatelle alla casa. * Паста по-домашнему (ит.). * Спагетти с базиликом по-генуэзски (ит.). * Легкие закуски (ит.). - Может, возьмем еще одну macchemni al sugo di pesce и разделим на двоих? - предложила она. * Макароны под рыбным соусом (ит.). - Неплохая мысль, - одобрил я. - Какая сегодня фирменная рыба? - спросила она у официанта. - Только что привезли branzino, - ответил тот. - Судака, иначе говоря. Для вас можем запечь его в миндальном соусе. - О да, пожалуйста! - тут же попросила она. - И мне тоже, - добавил я. - А вместо гарнира - грибное rizotto со шпинатом. * Ризотто (ит.) - блюдо из обжаренного риса со множеством различных добавок. - А мне - овощное с помидорами. - Вообще-то, rizotto у нас очень большие... - забеспокоился официант. - Ничего, - сказал я. - Я со вчерашнего утра ничего не ел, а у нее растяжение желудка. - Ага, - кивнула она. - Просто не желудок, а черная дыра. - Как изволите, - сдался официант. - На десерт - виноградный шербет и лимонное суфле, - добавила она. - А напоследок "эспрессо". - Тогда и мне то же самое, - попросил я. Зачитывая вслух наш заказ, бедняга официант дважды переводил дух. Когда он, наконец, удалился, она рассмеялась: - Ты столько себе заказал... Зачем? Лишь бы от меня не отстать? - Вот еще, - возразил я. - Я сейчас хоть слона могу съесть, не веришь? Тысячу лет уже так не голодал. - Это здорово! - похвалила она. - Людям, которые мало едят, я не доверяю. Так и кажется, будто они что-то скрывают. Правда же? - Не знаю... - пожал я плечами. Я и правда не знал. - "Не знаю" - твое любимое выражение, да? Я не знал, что на это ответить, и просто кивнул. - С чего бы это, а? Почему все твои образы такие неопределенные? "Не знаю", - чуть не ляпнул я снова, но тут появился официант. С почтительностью придворного костоправа, исцеляющего ножку Его Высочества, откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. - Помнишь Камю, "Постороннего"? Там главный герой все время говорил "я не виноват". Как же его звали-то... * "Посторонний" (1942) - роман французского писателя и философа Альбера Камю (1913-1960). - Мерсо, - подсказал я. - Точно, Мерсо! Я давно читала, еще в школе... А сегодняшние школьники Камю не читают. Вообще. Я на работе все эти данные обрабатываю, так что знаю. А ты каких писателей любишь? - Тургенева. - Ну, Тургенев... Это все-таки не очень великий писатель. Да и старомодный какой-то. - Не знаю, - пожал я плечами. - Мне нравится... Флобер тоже неплох. И Томас Гарди. - А современных совсем не читаешь? - Иногда. Сомерсета Моэма. - Считать Моэма современным, - она потянулась к своему бокалу, - это все равно что искать пластинки Бенни Гудмена в музыкальных автоматах. * Бенджамин Дэвид ("Бенни") Гудмен (1909-1986) - американский кларнетист и руководитель оркестра, - Главное, читать интересно, - не сдавался я. - Помню, "Острие бритвы" прочел раза три. Пускай и не памятник литературы, зато увлекательно. По-моему, лучше так, чем наоборот. - М-да... - Она задумалась. - Ну ладно. Рубашка у тебя все равно очень стильная. - Спасибо, - улыбнулся я. - Ты тоже прекрасно выглядишь. - Благодарю, - сказала она. На ней было платье из темно-синего бархата с белым кружевным воротничком. На шее - две серебряные цепочки. - Сразу после твоего звонка пошла домой и переоделась, - объяснила она. - У меня работа от дома в двух шагах. Очень удобно. - И не говори, - кивнул я. "И правда, удобно!" - хмыкнуло эхо в моей голове. Принесли закуски. Мы замолчали и накинулись на еду. Каждое блюдо было легким и аппетитным - не к чему придраться. Все продукты свежайшие. Упругие устрицы пахли так, будто их подобрали с морского дна всего минуту назад. - Как твои дела? - спросила она, вонзая вилку в устрицу. - Разобрался со своими единорогами? - Пожалуй, - кивнул я, стирая с губ салфеткой чернила каракатицы. - Можно сказать, разобрался. - И где же ты их нашел? - Вот здесь, - сказал я и постучал себя пальцем по лбу. - Единороги живут у меня в голове. Целое стадо. - Это ты в переносном смысле? - Да нет. Переносить тут нечего и некуда. Они действительно обитают в моем сознании. А кое-кто их обнаружил и рассказал мне их историю. - Интересно. Какую? - Да ничего интересного... - Я передал ей блюдо с баклажанами. Она взамен отдала мне корюшку. - Нет, расскажи! Я правда хочу послушать. - В общем, у каждого человека в глубине мозга существует нечто вроде ядра, которое он не может ни осознать, ни почувствовать. В моем случае это ядро имеет форму города. По городу течет река, а сам он обнесен высокой кирпичной стеной. Жители города не могут выйти за стену. Это могут только единороги. Единороги вдыхают в себя чувства и воспоминания горожан. Они впитывают человеческое "эго", как промокашка воду, и уносят из города во внешний мир. Поэтому в самом городе нет никакого "эго". Нет понятия человеческого "я". И я живу в этом городе... Вот такая история. Сам я этого города никогда не видел, поэтому больше ничего о нем не знаю. - Какая оригинальная история, - восхитилась она. Я вдруг понял, что старик ничего не рассказывал мне про Реку. Черт побери, похоже, меня все больше затягивает в тот мир. - Но я же не сочинял ее специально, - сказал я. - Ну и что? Пускай даже на уровне подсознания - она же все равно твоя и больше ничья, так или нет? Никто у тебя ее не отнимет. - В этом смысле - конечно... - Неплохая корюшка, правда? - Объедение. - А тебе не кажется, что твоя история похожа на ту, что я тебе рассказала, про Ленинград? - проговорила она задумчиво, разрезая баклажан пополам. - Ведь украинские единороги тоже существовали обособленно от всего мира - то ли в кратере, то ли за какой-то стеной? - Да, - соглашаюсь я. - И правда похоже. - По-моему, тут должно быть какое-то общее звено... - Ах, да, - вспомнил я и сунул руку в карман пиджака. - У меня для тебя подарок. - Серьезно? - обрадовалась она. - Обожаю подарки. Я вытянул из кармана футляр с кусачками для ногтей и положил ей на ладонь. Она с удивлением повертела инструмент в пальцах. - Что это? - Давай покажу, - сказал я и взял у нее металлический брусочек. - Вот смотри. Делаем раз. Делаем два. Делаем три... - Кусачки для ногтей? - Угадала. Удобная штука, особенно в дороге. Захочешь сложить - делай все в обратном порядке. Я сложил кусачки и отдал ей. Она попробовала сама: развернула, а потом сложила обратно. - Забавная вещь. Спасибо, - сказала она. - И часто ты даришь девушкам кусачки для ногтей? - Да нет. Тебе первой. Проходил мимо скобяной лавки, понравились - я и купил. Там еще был набор из резцов по дереву. Но уж больно громоздкий... - Ну что ты, кусачек вполне хватит! Спасибо. У меня дома все кусачки куда-то теряются. А твои я всегда буду с собой носить... Она сложила кусачки в футляр и спрятала в сумочку. Официант забрал пустые тарелки и выставил новые, с пастой. Мой звериный голод бушевал по-прежнему. Шесть закусок ухнуло в желудок, не оставив следа. Я постарался как можно скорее завалить эту яму огромной порцией спагетти по-домашнему, а сверху утрамбовать макаронами в рыбном соусе. И лишь после этих подготовительных работ у ямы показалось какое-то дно. Когда вся паста исчезла, подали судака. Мы выпили еще вина. - Кстати, хотела спросить, - сказала библиотекарша, не отрываясь от бокала, и ее голос отозвался странным гулом. - Насчет погрома в твоей квартире. Это они использовали какой-то механизм? Или просто несколько человек постарались? - Никаких механизмов. Кое-кто в одиночку трудился. - Крепкий орешек, должно быть. - Да уж, работал без устали. - Твой знакомый? - Первый раз его видел. - М-да... Если б у тебя в квартире провести матч по регби, кавардак был бы меньше. - Пожалуй, - отозвался я. - Так значит, это связано с единорогами? - спросила она. - Похоже на то. - И как проблемы разрешились? - Да никак. По крайней мере, для них, - ответил я. - А для тебя? - И да, и нет. Да - потому что выбора не было. Нет - потому что не сам выбирал. В этой свалке моего мнения с самого начала никто не спрашивал. Все равно что в матче по водному поло в команду оленей затесался человек... - Значит, завтра ты уедешь далеко-далеко? - Угу. - Очень сильно запутался, да? - Настолько, что сам не пойму. Да что там я... Весь мир запутывается больше и больше. Расщепление ядра, раскол в соцлагере, компьютерный прогресс, эмбрионы в пробирке, спутники-шпионы, искусственные органы, лоботомия и так далее. Люди садятся в машину, даже не зная, как ею управлять. Меня же, если говорить очень просто, засосало в информационную войну. Иными словами, все это замыкается на проблему одушевления искусственного интеллекта. - Стало быть, у компьютера когда-нибудь появится душа? - Скорее всего, - кивнул я. - Придет день, когда машина будет сама выбирать, какую информацию в себя закладывать и обрабатывать. И никто не сможет эту информацию украсть. Официант выставил перед нами тарелки с судаками и rizotto. - Не понимаю я всего этого, - сказала девушка, вонзая рыбный нож в судака. - Моя библиотека - такое спокойное место. Много книг, все приходят читать, и только. Информация доступна, никто за нее не воюет. - Жаль, что я не работаю в библиотеке, - вздохнул я. И действительно об этом пожалел. Мы съели судаков и вычистили тарелки с rizotto до последнего зернышка. Дно моего желудка постепенно приближалось. - Вкусный был судак, - удовлетворенно промурлыкала она. - Тут все дело в сливочном соусе, - объяснил я. - Лук-шалот шинкуем мелкими кольцами, перемешиваем с чистейшим сливочным маслом - и прожариваем на медленном огне. Постоянно переворачивая, чтобы не потерял вкус. - Любишь ты еду готовить... - С девятнадцатого века кухня почти не изменилась. По крайней мере, в отношении вкусной еды. Свежесть продуктов, усердие повара, вкус, красота всегда одинаковы. - Лимонное суфле у них тоже класс, - сказала она. - В тебя еще влезет? - Конечно, - сказал я. Что-что, а суфле я могу уписывать по пять порций в один присест. Я проглотил виноградный шербет, прикончил суфле и выпил эспрессо. Суфле и правда оказалось отменным. Настоящий десерт в моем понимании. У кофе выдержали ту бархатистую крепость, от которой приятно покалывает ладони. Как только мы забросили всю провизию в свои гигантские ямы, нас вышел поприветствовать шеф-повар. Изумительно, сказали мы ему. - Для того, кто может столько съесть, хочется готовить и готовить! - согнулся в поклоне шеф. - Даже в Италии найдется мало клиентов с таким исключительным аппетитом. - Большое спасибо, - поклонились мы в ответ. Когда шеф-повар вернулся на кухню, мы заказали еще по кофе. - Первый раз встречаю человека, который съедает столько же, сколько я, а потом хорошо себя чувствует, - призналась она. - Я могу и продолжить, - не сдавался я. - У меня дома - мороженая пицца и бутылка "Шивас Ригал". - Отлично! Ее дом действительно оказался в двух шагах от библиотеки. Стандартный коттедж, какие строят на продажу, хоть и совсем маленький - лишь на одну семью. С аккуратным вестибюлем и крошечным садиком, где мог бы вытянуться и хорошенько поспать один человек. Хотя солнечного света садику явноПЮГДЕКШ ЮЯАЕЯР УПХГНРХКНБШИ ЮПУШГ ХРЮКЭЪМЯЙХИ БХМЮ ХБЮМНБЕЖ КХБМЕЯАНПМШЕ ПЕЬЕРЙЮ УНКНДХКЭМХЙ zanussi ЙСОХРЭ АКЕМДЕП ЙСОХРЭ МХООЕКЭ ОЕПЕУ НАПЕГЮМХЕ БЮЦНМЙЮ ОНКНБНИ ДНЯЙЮ УКЕАНПЕГЙЮ ЮУЛ БЯОСВХБЮЧЫХИЯЪ ЙПЮЯЙЮ ОНДАНП ЙНМРПЮЖЕОЖХЪ ЛСФВХМЮ БШУНДМНИ ВЕПМШИ ЙНТЕ МСФМШИ АХКЕР БЮГЮ 2113 ОНЙПШЬЙЮ АПХДФЯРНСМ ПЕЬЕРЙЮ КХБМЕЯАНПМЮЪ МЮПД online БХРПХМЮ ЛНПНФЕМШИ